www.domachevo.com

Хроника Евангелическо-лютеранской общины в Нейдорф

Священник Эдмунд Шульц

Евангелический Вестник 1902 г.

PL

Это - самая старая из всех существующих сегодня евангелических общин, интересна с многих точек зрения, расположена в Брестским повете, Гродненской губ., между небольшими городками Славатыче и Домачево. Она состоит из 2 колоний: Нейдорф и Нейбров, тянущихся вдоль правого берега реки Буг на расстоянии 9-10 вёрст. Между ними находится церковь и приход. На расстоянии мили от него на другой стороне Буга в Бяльском повете ещё 2 колонии, которые принадлежат тому же приходу: Саювка и Занькув. Об этой сельской общине, до недавнего времени у нас малоизвестной, отрезанной от мира и не имеющей никакой связи с остальными польскими евангелическими общинами, только в конце прошлого столетия, благодаря постройке Брест-Хелмской железной дороги, можно было узнать лучше. Присоединённая когда-то – вместе с северо-западными губерниями – к Курляндской Консистории, она переживала трудные времена, так как эта же Консистория не имела священников, говорящих по-польски. Поэтому последние 3 пастора этой общины были вызваны из Королевства, и благодаря им возникла связь между, до этого уединённой, общиной и остальной церковью евангелической Польши, пробудилась и затихшая до этого религиозная жизнь.

Нейдорфская община, или, как официально звучит её название – Нейдорф Нейбровский, была основана в 1564 году графом из Лешна Лещинским. Актом от 16 июня 1624 года, заключенным во Влодаве, граф из Лешна Лещинский наделил «только поселившихся» разными привилегиями, а также 45 моргами земли на содержание пастора при евангелической церкви.

Первоначальная история нейдорфской общины не подлежит изучению, так как нет никаких исторических данных по этому поводу. Однако кажется несомненным, что от самого своего основания она была связана с люблинской общиной, церковь которой находилась в то время в Лютеранских Песках. Поэтому община Люблина имели наибольшее влияние во время проведения выборов пастора, так как нейдорфские прихожане, хоть и постоянно проживали в Нейдорфе, в Пески они добирались только несколько раз в год. Пасторов величали же люблинскими и приходскими священниками нейдорфскими.

Первое правдивое свидетельство о появлении прихода датируется 1600 годом. В это время жители Нейдорфа избрали своим пастором некоего Яна Йорама, чешского похождения, который здесь выполнял в течение некоторого времени духовые обязанности, пока не поехал в Пески. В Люблине узнали, что он был реформационного настроения. Они сообщили об этом в Нейдорф, и те также отстранили своего священника от должности. Первым лютеранским пастором был Йонас Колумбус. Неизвестно, в котором году он прибыл в Нейдорф, и какие трудные дороги ему пришлось пройти за время войны с казаками, которая тогда затронула польские земли. И только для дальнейшей истории прихода у нас есть точный и достоверный источник, а именно приходская хроника, берущая начало в 1690 г. благодаря кс. Мартину Охиоффию, завершённая кс. Авраамовичем около 1760 г. Эта хроника представляет собой важное дополнение к истории нашей церкви. Поэтому предлагаем её в дословном переводе с латинского языка. Первые страницы, к сожалению, утеряны. Поэтому читаем от продолжения рассказа о казацком набеге:

Вот слова хроники:

«Принятие правил русских. Поэтому те, кто дал веру этим обещаниям, отреклись от веры евангелической в русской святыни. Однако, отречение это пошло им во вред, потому как их очень коварно в количестве 70 особ обоих полов, среди которых были и дети, казаки казнили в городе Славатычах, решив, что они, как только казаки покинут эту местность, к вере своей предыдущей вернутся, а поэтому – недостойны того, чтобы жили. А тем, кто не поддался таким обещаниям, но скорее пожелал укрыться в пущах и пещерах, тем Бог милосердный и всемогущий, наконец, позволил узреть солнце радости. Ибо тех грозных супостатов изгнано, мир желанный возвращено, оставшихся жителей этой местности пособрано, предателей-русских, кто имения и жизни наших единоверцев у казаков домогались, смертью наказано. Но малое число и убожество жителей этой местности не способствовали строительству новой церкви на старом месте. Сколотили позже небольшую хату недалеко от приходских строений (там, где сейчас находится церковь), чтобы в ней можно было так-сяк схорониться от непогоды. Имели решительное намерение возвести с помощью Божьей новую святыню на старом месте. Будущее, однако, показало, что легче принять намерение какое, чем выполнить его. Так как, хотя число колонистов и росло, благодаря тем кто, из Пруссии прибывая, надолго тут жилище находили, законы Королевства не позволяли построить новую церковь. А хатка та, воздвигнутая на несколько лет, пробыла аж за лета 90-ые прошедшего столетия. И только когда она грозила каждой минутой обрушением, вельможная и шляхетная госпожа Пражмовска, супруга хорунжего Короны, тогдашняя владелица имения, в бытность преподобного пана Охиоффа посоветовала построить новую церковь так, чтобы она окружила ту хату, а именно, передняя часть её чтобы повёрнута была на восток. Другая западная часть её была построена лишь с подмогою преподобного господина Грабовского, о чём свидетельствует вырезанное на дереве над дверями церковными двустишие: "Capta Ohioff, Grabowski extremo cardine ciausit, Concio queis floret, limina sacra Dei." (т.е. Начало положил Охиофф, а Грабовский, наконец, завершил святые пороги Божьи, на которых расцветает проповедь). Причиною такой дюже хвалебной речи было то, чтобы ясновельможная барыня могла избавить от напасти, супостатов, иже пожелали бы заявить, что ересь разнуздалась в строительстве новых святынь. Изрекла тогда мягко оспаривая, считая, что не новое строительство это вовсе, а лишь восстановление только. Постановлению тому помог также и милосердный и всемогущий Бог в милости своей. Слава и хвала ему на веки вечные. А имени ясновельможной госпожи Пражмовской потомки да не престанут венки сплетать и цветы.

Не стоит также избавлять надлежащей ему похвалы ясновельможного господина Владислава из Лешна Лещинского, Брестского подкоморного. Так как этот почтенный господин, прослышав о несчастии жителей этой местности, не пренебрег списком полным жителей написанным (оригинал которого собственноручно подписанный и печатью вышеупомянутого господина обеспеченный, хранится и до сих пор) и благосклонностью порадовать и радеть о всякой опеке их, что также и чином своим подтвердил. То же самое учинила и вышевспомянутая госпожа Пражмовска, которая была замужем за ясновельможным господином Потоцким, генералом подольским. Поэтому она наимилосерднейшим образом подтвердила привилегию, данный изначальным жителям этой местности первым её основателем его ясной памяти. Произошло это 20 марта 1678 года в Яблочной. (Оригинал этого подтверждения также здесь хранится).

Надлежит также вспомнить с честью ясновельможного господина Андрея из Лешна Лещинского, сына ранее упомянутого подкоморного, старосту дубенского. Так как он не только подтвердил давнюю привилегию, но даже дозволил рубить дерево на церковь, которую планировали возвести жители, и кроме того выделил на улучшение содержания местного пастора 45 моргов грунта (когда до того 4 только морга были записаны, о чём сообщено письменно в Кузавке 18 октября 1670 года). Всё это было подтверждено личной привилегией ясновельможный Князь Кароль Станислав Радзивилл, князь в Олыце, Несвеже, Биржах, Дубенце, Слуцке и т.д. великий канцлер Великого Княжества Литовского, князь, который обошёл всяких пред ним, память которого да будет благославлена. Произошло это 22 сентября 1712 года.

 

Всё это до сих пор сохраняет в своей силе ясновельможная княжна госпожа Анна Радзивиллова, вдова покойного князя. За эту милость Сыну Господнему оказанную, пусть Бог этому дому благородному будет защитой и наградой великою по данному Аврааму обещанию (1 Моис 15.1).

На таком основании возник тогда виноградник Господень в том месте, тем забором  до сей поры ограждённый, ведь недремлющее око Господне всегда было над ним и пробуждало опекунов  милостивых. Честь Ему и хвала на веки вечные.

Следующие же люди жатву вели на спасительной ниве Слова Божьего и служили Ему по очереди проповедью и жизнью.

Первым был Йонас Колумбус, происходивший из Саксонии. В какое время был он сюда призван, из-за отсутствия исторических данных, неизвестно, подобно не могу быть уверен, что вообще он действительно был первым. Однако достоверно, что несколько лет предводительствовал он местной общиной.  Здесь, однако, дождался он брака дочери, от которой рождён был внук магистр Ян Кшиштоф Тойбер, архипресвитер  тыльжский, о чём знаю из написанного мне в Крулевце 2 марта 1716 г. и в Венгрово присланного письма Нестора нашего времени Яна Ричарда Пера, прекрасного советника И.К.М. Прусского.

Страшная жестокость врагов, а именно казаков, заставило Колумба переселиться из этого места, но вскорости получил он миссию от собора варшавского, который благодаря особой щедрости ясновельможного князя господина Богуслава Радзивилла, благословенной памяти, получил в 1650 году позволение совершения обрядов церкви лютеранской в тамошней реформированной церкви. В том же году в первый день адвента вышеупомянутый Колумбус произнёс первую проповедь в упомянутой церкви. На том же собрании был утверждён ясновельможным князем Радзивиллем 5 апреля 1651 отдельной  привилегией, выданной варшавянам.

После него пришёл Эрдман Леманн. Неизвестно, в каком году был он призван, весьма вероятно сразу после ухода Колумба. В году 1650 на св. Михаила достопочтенный господин Адам Суходольский одарил общину любельскую привилегией, силой которой позволено ей  свободное совершение религии правоверной в недавно построенной церкви в Пясках. Достоверно весьма, что община сия  в этом не была медлительной, но должна была  о преемнике как можно быстрее стараться, поскольку для совершения богослужения следовало направляться наперёд в  Славатич. Несомненно, что руководил  он местной общиной в 1670 г., что ясно из письма ясновельможного Анджея Лещинского написанного в году том, в котором фамилия Леманна упомянута. Служил он Словом Божьим и таинствами также общине варшавской, которая из-за сильных гонений не в силе была держать в Венгрове своего пастора после ухода пастора их Тыреуша. Посему вызывали Леманна в Венгрово ежегодно по два раза, чтобы недостаток сей восполнить мог. Он также жил в браке. Окончательно переселился в Гданьск.

После Леманна свободным было настоятельство два года, по части из-за бедности хозяев, по части из разных сильных гонений. Посему сюда и в Пяски призывали пастора венгровского Босентретера, который души, стонущие под бременем креста и грехов, согревал заново Словом Божьим и таинствами.

Засияло, наконец, после бури яркое солнце. Призвали сюда Соломона Хермсона, который в Прусиях Бранденбургских имел уже порученную должность пресвитера, если не архипресвитера. При его помощи икона Христа распятого на холсте написанная в церкви пясецкой помещена была, и алтарь там же построен. Под иконой подписано золотыми буквами четверостишье  латинское следующего содержания:

Этот образ пред очами ясно представляет Слёзы Христа, раны, крест, кровью истекающий Твёрже гранита та грудь, которую этот вид Спасения желаемого до глубины не растрогает. Однако за этот поступок славный, столкнулся он с чрезвычайными преградами  со стороны местного патрона, который пожаловался на него епископу краковскому, где дело им проиграно было, но пользуясь милостивой поддержкой достославного Яна VI, он счастливо преодолел всякие преграды, и более того, получил от святейшего короля отдельную привилегию на строительство новой церкви в Маркушове, который находится от Люблина в трёх милях. Охраняемый сею привилегией переехал он с семьёй в Маркушов. Однако же предприятие сие не закончилось как предполагалось, поскольку из-за внезапной смерти не смог  он намерения выполнить. Тело его похоронено в Пясках, где рядом с алтарём видно надгробие с надписью: Соломону Хермсону, некогда заботливому пастырю церкви сей, усопшему 10 ноября 1684 года и безупречной Марии Хоппувне, усопшей 10 марта 1685, покоящейся тут во Христе Иисусе, воздвигли дети.

Во времена его подарена была здешней церкви чаша серебренная с дароносицей, как говорят позолоченная, щедрой чьей-то рукой, имя которой сегодня неведомо, Богу же хорошо известной. Богобоязненно усопший пастор сей жил также в Славатычах, куда переселился из-за отделения этой местности, а для совершения богослужений возвращался сюда, хотя в городской церкви тоже иногда имел проповеди, особенно когда прибывали гости из Люблина, ибо в то время была церковь та собственностью так называемых реформированных. Известно имя Хермсона также благодаря искусству врачевания, которое знал он в совершенстве и исполнял. Дети и внуки до сего дня по благодати Божией  пользуются успехом, из которых, по моему мнению, особого упоминания заслуживает сын с тем же, что и у отца именем, славный и учёный господин Саломон Хермсон, заслуженный слуга Слова Божьего в Мальборге, которого Бог да сохранит вместе с остальными сынами и дочерями, внуками и внучками, и даже правнуками и правнучками.

Четвёртым по очереди был М. Радом, уже  преклонных лет. Он находился здесь несколько лет. Не люблинцы, а местная община выбрала его, тогда как призываемый несколько раз из Венгрова  Охиофф обслуживал  в Пясках люлбинцев Словом Божьим.  Оному со двора ясновельможной госпожи Пражмовской доставляли всевозможную снедь, поскольку сам он ни сеял, ни жал. Несчастливой была судьба его, ибо жена его по прибытии тяжело заболела. Освобождённый потом от общины, был перевезён тамошними  жителями в Торунь.

Пятым был Марчин Охиофф. Призван сюда в 1690 году, что сам собственноручно удостоверяет, а именно перед пасхальными праздниками. В воскресение Quasimodogeniti (то есть в путеводное), которое приходилось на 2 апреля, жена его в отсутствие Охиофа родила дочь, которая потом  при крещении святом, отцом уделённым, получила имя Мария. Проповедь вступительную  читал он потом здесь в 4 воскресение после Троицы. Перед этим был он руководителем церкви венгровской, а именно с  1677, однако и тут, когда его призвали, совершал святые обряды, о чём свидетельствует  основанная им метрическая книга, в которой записано, что 20 ноября 1686г.  он  сочетал супружескими узами 2 пары помолвленных, а в понедельник, 21 ноября крестил дочь Михала Папки. Благодаря его стараниям, как было упомянуто выше, половина церкви был отреставрирована, также его стараниями были собраны деньги, частично пожертвованные в Люблине 100 злотых, частично в Гданьске, откуда господином фон Грютеном (?) прислано 183 зл. 10 грошей, частично даже  в Бялой, частично от местных жителей, так что таким образом церковь была посвящена для служения Богу, а приходские помещения были обновлены. Под защитой Всевышнего совершил этот пастырь заботливый путешествия различные в своём призвании, в Львове, Вельканоце, Каменьцу и в др. слово Божье он проповедовал и таинства совершал. В 1694 уехал он в Торунь, откуда  получил призвание в церковь Св. Георгия, потом был перемещён в церковь Девы Марии, где счастливо прожив несколько лет, умер. Дети его и внуки по благодати Божией там и живут. Среди них надобно упомянуть преподобного господина Эфраима Охилффа ( автора первой истории польских церковных песнопений, написанную по-немецки), который ранее в Эльблонге, а потом в Торуни у Д. Марии имел порученную ему должность церковную, но из-за прошлогоднего декрета – губительного и жестокого – который столько несчастья Торуни и тамошней Церкви Божией принёс, был вынужден поселиться в другом месте, но Божье провидение всегда о нём заботиться будет.

Шестым по порядку был Анджей Грабовски, который до этого был пастором венгровским. В праздник Михаила в 1694 году он окормлял Словом Божьим и таинствами люблинскую общину, в 1695 году получил призвание об объединённой местной общины. Этот пастор заботился о строительстве другой части здешнего дома Божьего, о чём ранее уже было сказано. Совершал он также разные поездки, когда его призывали. Наконец зимой 1702 года он переехал в Пруссию, где ему поручено быть настоятелем в Неденбурге.

После него пришёл седьмой, Филип Форк, прусак из Торуни. Он в 1702 году на Сошествие Святого Духа начал исполнять обязанности свои, которые исполнял мужественно, совершая также различные поездки, особенно в Каменец Подольский. Наконец, пережив много несчастий во время губительной шведской войны, когда почти вся Польша подверглась поджогам, ушёл в 1707 году после Пасхи в Вильно, куда его призвали. После его ухода в праздник Троицы и следующее воскресение преподобный господин Якуб Турминьски, пастор венгровский, совершал богослужения в церкви пясецкой. В праздник же Михаила читал вступительную проповедь в Пясках Матеуш Вашетта, который был восьмым по порядку. Был он до этого старшим лагерным проповедником в Саксонии, а именно с 1704 года. Получив следующее освобождение в 1707 г., на св. Михаила, как я уже упоминал, он приступил к своим обязанностям в Пясках, а в третье воскресение Адвента здесь. В 1709 г. около Пасхи великое несчастье коснулось приходских строений. Ночью, когда все спали, начался в зданиях пожар (неизвестно каким образом, может быть чей-то поджог) и сжёг всё дотла. Господин пастор с домашними едва успел выскочить через окно. Всё имущество, книги и домашнюю утварь поглотил огонь. Однако проявилась особая Божья благодать в том, что церковь уцелела, а чаша с дароносицей, от дыма полностью закоптившиеся были добыты из пепелища не повреждёнными (в память об этом Б. Готфрид Плойчик, староста люблинской общины и ювелир, когда заново делал позолоту чаши, оставил на нём две чёрные полоски), за благодать эту имени Божьему вечная и неустанная наша хвала. Добрый Бог Триединый иногда испытывает, но и снова развеселяет. Б. капитан Нагель, приговорённый к смерти военным судом, перед смертью завещал  местной церкви 960 польских злотых, а пастору местному 15 венгерских злотых. Эта сумма была выплачена благородным полковником Кристианом Маским, о чём свидетельствует его письмо, написанное в Славатичах 30 июля 1711 года. Когда уже средства увеличились, первой заботой господина пастора было получение подтверждения привилегии от ясновельможного Князя. Он счастливо получил его 22 сентября 1712 г.,  правда, не безвозмездно. Истины слова древние: «Дары, поверь мне, убеждают людей и богов: если ничего не принесёшь, пойдёшь за дверь, Гомер».

Другой заботой было восстановление приходского дома. Дело продвигалось медленно, то из-за частых приходов россиян, то из-за конфедерации в 1716-1716, мучающей Королевство ужасно, то из-за слабого здоровья господина пастора. А когда уже были окончены все подготовительные работы, наступила смерть. Когда пастор прибыл около Сошествия Святого Духа 1718 года в Пяски, 7 июня, в третий день Праздника в 5 утра отдал душу свою в объятья Спасителя своего сладчайшего. Тело его 20 июня, после того как я, Ежи Абрахамович, в то время пастор Венгровский, погребальную проповедь произнёс, было похоронено в церкви пяцеской недалеко от алтаря.

После его смерти, я, пишущий это, исполнял служение Божье в Пясках в 1 и 2 воскресение после Троицы. И хотя от люблинской и замойской общин устно и письменно единогласно я получил назначение на пастырство здесь, однако не было тогда Божьей воли послать меня в этот виноградник.  Однако окормлял я в Пясках повторно в праздник Михаила и следующие воскресения словом Божьим души, жаждущие благодати Божьей. На место умершего настоятеля послан был пастор Ян Ваховски из св. Николая, прусак, который был девятым по счёту. Назначенный советом в Гданьске, он начал совершать свои обязанности в первый день Рождества Христова 1718 года в Пясках. Нашёл он в этом месте (т.е. в Нейдорфе) дом без окон, печей, дверей, полов и т.д., обнаружил, что принадлежности церковные по смерти пастора были отнесены во двор, нашёл коробку для пожертвований без денег. Поэтому первые его старания были направлены на то, чтобы сделать этот дом жилым. Сделал то, что хотел; однако следует жалеть, что не записал он расходы, сделанные из собственных денег, ведь можно было заставить общину возместить расходы даже после неожиданной, несвоевременной его смерти. За неделю перед праздником Рождества Христова 1719 году переехал он в отремонтированный дом. Но коротким было его пребывание там. 2 января 1720 года отправился он в путь в Пяски, который совершил счастливо, однако  не выдержал тяжести работ как обычных, так и чрезвычайных, а именно трёх похоронных речей, поскольку и прежде отличался слабым здоровьем. 28 января, сразу после речи над усопшим Готфридом Бернхардом он смертельно заболел, и 31 января предал свой дух в руки Божьи. Тело же Его земное после речи на погребение, которую я произносил в Пясках, куда меня вновь призвали, было предано земле. Жил он в этом бренном мире почти 32 года.

После похорон этого достойного  человека и уважаемого священника, я снова получил назначение от люблинской общины, то же самое было сделано позднее письмом, составленным посланником в Венгрово и 7 апреля в Венгрово мне вручённым.

О деле этом я сообщил варшавской общине, прося, чтобы исполнили желание моё, столько раз повторяемое, для успокоения моей совести.  Я получил такое обещание, которым остался доволен. Тогда же для успокоения совести, чтобы быть уверенным в Божьей воле, я послал в Люблин 6 условий, которые должны быть выполнены.

Решение было удовлетворяющим; снова было сообщено варшавской общине, которую вновь я просил об исполнении данного обещания, и чтобы это было с подписями фамилий всего собрания и печатью собрания. Однако когда этого не произошло, я пришёл к выводу, что Божья воля открывает мне более широкие врата для распространения славы Божией. Поэтому я ответил общине люблинской, что моя совесть спокойна и поэтому я приму присланное мне призвание, и в качестве даты первой проповеди я назначил 2 воскресение после праздника Пресвятой Троицы. Об этом я сообщил варшавской общине, назначая дату для прощальной проповеди в Праздник Троицы.  В назначенное время я торжественно попрощался в Венгрове. В Пясках я начал исполнять свои обязанности в  указанное время, а именно 9 июня 1720 г. А в Славатичах в воскресение после Троицы, т.е. 28 июля. Десятым по порядку пастором этого места являюсь я, Ежи Абрахамович из Марграбовы, прусак.

Видя в приходе большое незнание вещей Божьих, если церковная служба совершалась на польском языке – что я заметил – свои усилия я направил на то, чтобы учить катехизису на языке, известном общине, т.е. польском.  Поэтому, по крайней мере, в воскресение вместо вечерней проповеди, а также в праздники апостолов я проводил общую катехизацию на польском языке. Некоторые местные жители сомневались в успехе такой работы, однако последствия доказывали, что Бог благословляет эти труды. Поэтому я не жалел трудов и работы, которые совершал с этой целью, Всевышнему Богу же честь и хвала во веки!

Вскоре я увидел, что Церковь Божия была не закончена изнутри, а также во многом был до сих пор не закончен приходской дом, а тем временем уже не было достаточно денег на обязательные расходы, и я подумал о получении средств путём  сбора от членов общины. И тут помогла Божья благодать. Нашлись в люблинской общине благодетели, которые восполнили недостаток. За эту их щедрость да вознаградит их Бог обильно всякими благами материальными и духовными.

И поэтому приходской дом  во многом был поправлен. На пол в церкви куплено было много досок. Однако нам не везло, руки наши были связаны для ремонта церкви. И хотя ясновельможный князь, господин Михал Радзивилл, 7 мая 1719 года, когда мы радовались его присутствию в этом месте, дал на позволение на ремонт церкви, однако сырые доски не позволили нам сделать это. Тем временем на епископский трон был возведён новый епископ, чьё враждебное отношение к диссидентам было хорошо известно; поэтому я не мог приступить к ремонту церкви.

В 1722 году 5 ноября  в 4 часа дня, я был осчастливлен тем, что первый раз мог увидеть благословеннейшего Князя Радзивилла при посредничестве врача ясновельможного Князя, Флорка, мужа человеколюбивого, наидостойнейшего   в Бяльском замке, и смиренно вверить себя дальнейшему покровительству «высочайшего дерева» (таким сравнением я представил в моей речи дом Радзивилловский). Донесли ясновельможному Князю неприятели мои ложные обвинения: якобы я крестил детей католических, якобы соединял узами брака людей веры католической и т.д., но они сами из-за своей недостоверности отвергнуты были.

Среди этих шести условий, поставленных, прежде чем я принял назначение на место сие, было также и то, чтобы община люблинская заплатила наследникам за библиотеку, оставшуюся после Вашета, чтобы та навсегда могла остаться при пясецкой церкви, чтобы пастору не пришлось перевозить книги из Славатычей до Пясек. Община люблинская обещала это сделать и исполнила своё обещание в 1722 году, когда преподобному господину Анджею Вачету, проповеднику у Св. Анны в Гданьске, было выплачено 200 тинфов.

До этого времени мы могли безопасно совершать религиозные обряды как здесь, так и в Пясках. Но год 1723 был для нас ужасным. Полевой писарь  Королевства, Потоцкий, избранный членом королевского трибунала, помня о давних стычках, которые имел когда-то с соседом своим, вельможным господином Александром Суходольским, люблинским ловчим, подбил приходского священника  пясецкого, Здебского, чтобы тот взбунтовался против своего колятора и подал на него в королевский трибунал. Это произошло сразу после избрания трибунала в городе после Пасхи.

Вызван был господин Суходольский, вызваны были и мы, совершенно невиновные: преподобный господин Самуэль Нерлих, пастор реформированной церкви, и я.

Напуганная община люблинская думала уже о прекращении служения Богу в Пясках в приближающееся Сошествие Святого Духа, о чём и мне в письме сообщили. Однако более позднее намерение оказалось лучше предыдущего. Поэтому я опять был призван, и мы совершали богослужение на Сошествие Святого Духа и на Троицу. От этого времени не было здесь вообще публичных богослужений (тем не менее, тайно в 1724 году в месяцах январе и феврале я окрестил двоих детей, сочетал пару новобрачных и некоторым людям уделил  Святое причастие).

В 1723 году 7 октября мы удостоились чести наивысшей приветствовать в этом доме ясновельможную Покровительницу нашу со всей её семьёй, что случилось и в следующее воскресение, 20-е после Троицы. Тогда была нам обещана милостивое покровительство на будущее.

6 ноября администратор этого имущества по приказу ясновельможной Княжны посетил меня в моём доме и одновременно высказал мне волю Княжны, чтобы я как можно быстрее направился в Бялу. Это произошло в следующее воскресение. Находясь в обществе ясновельможной Княжны, я услышал из её уст о новой вещи, менее приятной. А именно, что такова воля епископа, чтобы я не ремонтировал церковь, не ездил в Пяски и Кобрынь, чтобы не ходил в жабо, чтобы не крестил детей от смешанных браков.

На всё это я смиреннейшим образом ответил: 1) что ничего не ремонтировали, 2) что касается поездки в Пяски, то из-за нового судебного процесса о ней и не думаю, а что касается поездки в Кобрынь, то даже во сне о ней не мечтал, 3) что до жабо, то в нём ходит всё лютеранское духовенство в Королевстве Польском и в Великом Княжестве Литовском, поэтому прошу не делать такого нововведения для блага Радзивиллов, поскольку, таким образом достойнейший дом этот потеряет значение и важность. Что касается 4) пункта, то исполню приказ.

Ответила ясновельможная Княжна, что касается первого, то хорошо делаем и напомнила, чтобы немного поддались обстоятельствам; Бог даст,  настанут лучшие времена, говорила она, или через смерть епископа, или по высочайшему изъявлению, и тогда обещала, что можно будет начать ремонт. Что касается поездки в Кобрынь, то она приказала одному из своих управляющих, чтобы на следующий день он донёс то, что услышал; что касается 3-го, то само даже духовенство римской церкви в лютеранских государствах должны поступать осторожно, а уж тем более мы в этом государстве! Что касается 4-го, поучала ясновельможная Княжна, то надобно, чтобы наши верующие не вступали в брак с особами иного вероисповедания, поскольку все дети из таких супружеств будут рождены не в нашей вере. Также ясновельможная княжна любезно добавила, чтобы здесь я жил без опаски, и что община люблинская под давлением обстоятельств будит приходить сюда на богослужения. В 1723 году 24 ноября ясновельможный Князь Михал Радзивилл, возвращаясь из короткой поездки с целью навестить ясновельможного господина Людвика Почея, воеводу вильнюсского, а также гетмана полевого Великого Княжества Литовского, в его замке в Кузавке, который находится в двух милях отсюда, переночевал в деревне княжеской Кузавке. Я тогда князя этого достойнейшего по примеру  первосвященника Яддия, который Александра Великого, вступающего в Иерусалим, принял со всем духовенством и народом иерусалимским перед городом, воздавая ему почести, приведя этот пример в моей речи в упомянутой деревне в присутствии множества дворян, воздал глубочайшую честь и умолял о милости его дальнейшего покровительства.

Каким-то образом я его добился, доказательством чему служит милостивый визит в это место (в Нейдорф) ясновельможного Князя, который состоялся 25 ноября.

В следующем, 1724 году, 13 января пришли сюда два человека, направленные люблинской общиной, а именно благородный Готфрид Герхард, люблинский почтовый служащий и достойный господин Фрид Вильгельм Хермсон, наследник Ожехувки, которые, кроме всего прочего, просили меня от имени общины, чтобы я составил письмо к собратьям нашим по вере в других общинах, чтобы они,затронутые милосердием, помогли бедности этой Церкви Божией и чтобы помогли в оплате принятой декретом трибунала суммы в размере 24, 000 польских злотых. Я выполнил эту просьбу. Были посланы такие письма в Фрауенштадт, Лешео, Влоцлавек, Липск, Норимберг, Гамбург, Любеку,  Крулевец, Гданьск, Эльблонг, Мальборг и Торунь с подписью моей и старейшин, а также печатью общины.

До этих пор жили мы тут, благодарение Богу, полностью безопасно. Приходила сюда люблинская община от праздника Вознесения на протяжении всего лета 1724  в Божий дом, в поисках царствия Божьего и его справедливость.

Также я совершил поездку в Краков в этом году, 1724, а также в 1722 и 1723 в тени крыл Божьих полностью безопасно.

Зато праздник Рождества Христова указанного года был для нас ужасным. А конкретно, священник города Трухановице, подойдя ко мне в церкви, когда я совершал исповедь, вручил мне запрет луцкого епископа.  Прочитав его, я заметил, что на меня были расставлены очень хитрые силки,  поэтому я вышел из церкви и распустил общину, не совершая богослужения. Вечером я выслал двух посланников со смиренным письмом  к ясновельможной Княжне и его преподобию господину Флореку в Бялу. Прочитав это письмо, ясновельможная Княжна сразу же сама поехала в Янув к епископу и попросила объяснить запрет, поскольку он касался только чужих людей, приходящих из других мест, а не дворян княжеских и подданных  в этом месте (т.е. в  Нейдорфе) живущих.

11 января особая благодать Божия была мне ниспослана: по совету ясновельможной Княжны я направился в Янув к луцкому епископу Бупневскому. Допущенный к нему, после речи на латинском языке, в котором я назвал его столпом Польского Королевства и В. Княжества Литовского, начал епископ спор со мной о важнейших спорных вопросах веры, напр. о посредничестве Божьего Сына  (из-за которого он хотел причислить нас к арианам), о транссубстанции, о количестве таинств, о спасении детей, умерших до крещения, которые уходят из этого мира без первородного греха, о сошествии Христа в ад, о реформации, начатой Лютером, о соборовании елеем и т.д. Поначалу я  протестовал, говоря, что  пришёл сюда не спорить, но когда протест не помог, я ответил по всем пунктам так, что не дал противнику себя победить, что было видно из того, как епископ несколько раз впадал в сильный гнев, а когда я уходил, укорил меня, чтобы я обратился в католическую церковь, чтобы этим  спасти себя и всех, мне порученных, от мук адских. На это я совершенно открыто сказал, что основываясь на Слове Божьем, что ни меня, ни кого-либо из порученных моей опеке, если только Слову божьему будем послушны, ничто ни отлучит от любви Божией, которая есть в Иисусе Христе. На этот ответ уделил мне епископ благословение, молчанием  подтверждая, что с последним моим ответом он согласен. Кто в этом не увидит немыслимой благодати Божией! Вот слуга лютеранской церкви с самым ярым врагом церкви правоверной диспут ведёт в его собственном жилище, истину Божью являет перед таким количеством врагов, без страха   защищается и наконец, спокойно отпускается. Это доказательство неисчерпаемой благодати Божией, которой честь и слава да будет навеки. Когда же я попросил об отмене запрета, он этого делать не пожелал.

Надобно сожалеть, что община люблинская оказалась медлительной в исполнении достойного похвалы совета, данного господином Флореком в письме, написанном мне 30 декабря прошлого года. Он советовал, чтобы после праздника Богоявления  два человека из люблинской общины направились в Бялу, потому что там будет епископ, будет вся княжеская семья, будет наивысший главнокомандующий саксонской армии, граф де Флемминг (которого 9 января с ясновельможной княжной Теклой Радзивилловной,  дочерью всемилостивейшей нашей покровительницы, в замке в Бялей епископ супружескими узами соединил; дай им Бог счастья!) обещал, что всё счастливо сложиться. Но они слишком медленно последовали этому совету, и мы прибыли в Бялую 10 января, когда епископ уже собирался в путь,  и поэтому о предмете это невозможно было говорить. Тогда мы направились за епископом в Янув, но безрезультатно вернулись, так что права в этом случае оказалась поговорка: «Fronte capillata est posthoc occasio calva,»- случай  с задней стороны – лысый.

«Кроме того, я видел, что в стараниях о славе Божией община люблинская, которая ранее меня законно призвала, очень небрежна; я видел царящее в ней несогласие и затвердевшее сердце её, хотя несколько раз как на письме, так и устно прямо в глаза я объяснял невозможность содержать семью из-за прерванных ею самой богослужений, несколько раз из-за преследований; однако она не хотела мыслить о каком-либо облегчении, что было против воли Божьей; я видел сети, самым мерзостным образом расставленные на меня врагами, что следовало  из того, когда я представлял епископу такой вариант, что во время самого общественного богослужения, во время проповеди, вошёл бы какой-нибудь чужой странник, который не слышал о запрете, разве и это может быть рассматриваемо как нарушение запрета, но епископ на это ничего не ответил. Я облекся в наивысшую злость врагов, которые, хотя в праздник Рождества Христова я не совершал ни одного богослужения, однако они нагло лгали, что я сделал две проповеди. Поэтому я пришёл к выводу, что они хотят, чтобы я совсем покинул это место. Будучи послушным наказу Спасителя « когда вас будут гнать в одном городе, уходите в другой» (Мф 10,23), я должен попрощаться с этим местом (т.е. с  Нейдорфом) и люблинской общиной, а поскольку публично сделать этого в церкви не могу, считаю нужным сделать это в этом письме, сильно надеясь, что Наивысший Бог в неисчерпаемой Своей доброте пришлёт сюда такого слугу Своего верного, который, несмотря на все нападки сатаны, будет мужественно распространять славу Божью. Хвала Тебе, Источник неисчерпаемой доброты за всё,  за всю благодать мне и Сиону Твоему до сей поры так щедро уделяемую. О, Страж Израиля, который не спишь и не дремлешь, заботься, умоляю Тебя,  о Сионе твоём, окружённым таким множеством сильных врагов, ожидающих его погибели. Сохрани его здесь до скончания веков! Пробуди защитников и опекунов для Сиона Твоего, чтобы они духом и рукою богатырской милостиво его защищали.

Храни, Боже, Слово Твоё от злобы врагов, силой обманщиков, Славу воздавать будем только Тебе, о Боже!

Вот и вся общинная хроника, которую после ухода о. Абрахамовича уже никто из последователей не дополнял.

О дальнейшей судьбе Нейдорфской общины нам удалось собрать только скупые сведения из отрывочных записей, разбросанных по метрическим и учётным  книгам. Из этих записей мы попробуем дополнить информацию, которую сообщает хроника. Какого духа были тогдашние пасторы Нейдорфа, показывают слова, ими собственноручно в книгах записанные при вступлении в должность. Мачей Вашета, вспоминавший, что в 1707 году в третье воскресение Адвента он совершил первое богослужение в чрезвычайной поспешности в страхе, вызванном в деревне прибытием российских войск, заканчивает молитвой: «Боже, благослови мою работу и Сам будь защитой для бедной, созданной общиной Твоей. Умножай число её членов изо дня в день и удели мне то, в чём нуждаюсь в этом мире и в вечности. Мой девиз: «Через труд к славе и после борьбы – победа»

Преемник его Ян Ваховски пишет: « Всем для меня является Иисус Христос. Кто мне на небе? И с Тобою ничего не хочу на земле. Изнемогает плоть моя и сердце моё: Бог твердыня сердца моего и часть моя вовек. (Пс 72).»

Также интересной записью мы можем дополнить рассказ хроники. В том 1723 году, когда княжна Радзивиллова  со всей своей семьёй посетила Нейдорфскую церковь в ХХ воскресение после Троицы, прихожане, в  знак благодарности за оказанную им защиту от преследований, через несколько недель подарили ей 2 коровы за 80 зл. Это должно быть были прекрасные животные, поскольку за оставшийся после о. Форка весь хозяйственный инвентарь было получено при продаже всего 50 зл.

Из хроники можно было бы сделать вывод, что о. Абрахамович уехал из прихода ещё в начале 1725 года. Однако из этих записей мы узнаём, что ещё на 5-го Михаила этого года он собирал в Пясках пожертвования на ремонт церкви и приходского дома, и что, дав сначала сам 40 зл, всего собрал 388 зл.

После ухода Абрахамовича пастором был Ян Фридерик Динген (в другом месте писалось Дунен), который умер в 1741 году, после него Даниэль Либельт из Слуцка в течение года, а 10 ноября 1743 года пришёл Шимон Пуш из прусского Страсбурга. Он написал красивые слова после вступления в должность: «А теперь, Господи, будь Ты моей силой!  Верни мне радость спасения Твоего и духом добровольным поддержи меня. Ради всей любви, верности и доброты, которые ты мне с детства до сих пор оказывал; ради слова твоего, Господи, которое Ты говорил мне, что я должен быть твоим послом; ради обещания твоего, что хочешь быть с нами во все дни наши до скончания века; ради спасения многих душ, которые ты искупил такой дорогой ценой: - пусть слово моё и труды мои будут благословлены, чтобы остаться могли с  Тобой! Услышь Господи, и будь милостивым! Приклони ухо Своё и соделай это ради имени Твоего. Аминь.»

Кто в тишине умеет так молиться, о том наверняка можно сказать, что труд его не был напрасным. Но в других книгах мы не нашли об этом упоминания, кроме  того, что при нём было даровано Нейдорфской Церкви много ценных вещей, которые частично сохранились до сих пор. Изнутри Дом Божий становился всё более красивым.

О. Пуш в 1776 году, а значит после достойного исполнения обязанностей пастора, должен был на Богоявление совершить  обычное богослужение в Пясках Лютерских для люблинских прихожан. Однако дорога его так измучила, что через три дня после прибытия на место он умер и там же был похоронен.

Преемником его был о. Тобиаш Баух. Он застал церковь в очень плохом состоянии. Поскольку она строилась по частям, и притом почти тайком, поэтому третья эта церковь быстро пришла в негодность. Поэтому отец Баух сосредоточился на строительстве  нового дома Божьего. От собратьев в вере близких и дальних он выпросил значительные пожертвования. Наследник в то время, князь Кароль Радзивилл, хотя сам был очень усердным католиком, не отказал в помощи, но пожертвовал бесплатно древесину на строительство и дал на него своё разрешение. Поэтому через год после своего прибытия мог о. Баух положить краеугольный камень под новую церковь, а через год, 15 ноября 1778 года, было отслужено первое благодарственное богослужение в этом храме, который только в нынешнем году подвергся перестройке.

О. Баух в 1784 году переехал в Люблин. Тамошняя община получила в это время королевский патент на строительство собственной церкви в этом месте и создала собственный приход. До 1791 года управлял о. Баух также и Нейдорфским приходом, пока не был в него назначен о. Кристиан Садовски. Он остался на четыре года, а когда из-за ссор с общиной ушёл, более чем три года не было пастора. Только в 1798 году прибыл, снова с Пруссии, о. Михал Штругулл, который умер в 1820 году и был похоронен в Нейдорфе. Следующие 22 года пастором был о. Ян Николаи из Вильна. После его смерти 13 лет приход оставался без пастора, пока стараниями о. Отто из Варшавы не прибыл в Нейдорф о. Эрнест Фрайер и оставался там пастором 27 лет, до своей смерти. И снова 6 лет место было вакантно, во время которого для совершения богослужений приезжал о. Рудольф Гундлах из Камня, а в течение года – о. Косчол. В январе 1888 года испросила делегация прихожан о. Эдмонда Шульца из Люблина, чтобы он возглавил приход, что и произошло в апреле этого же года. Он там оставался девять лет, то есть до июля 1897 года; с тех пор пастором является о. Теодор Зирквиц.

Наиболее грустной была судьба прихода в прошлом веке. Насколько во времена религиозных преследований в 18 веке пасторы (как свидетельствуют приведённые выше их собственноручные записи) искренне заботились о благе своих прихожан, настолько их преемники в минувшем столетии, как мне кажется, искали блага только себя. Из этого родилось недоверие и неприязнь членов общины к своим духовным наставникам. Доходило до того, что ещё во времена отца Садовского происходили « возмущения, драки и волнения в доме Божьем, за которые Консисторский евангельский суд не изменённой Аугсбурской концессии в Великом Княжестве Литовском 8 октября 1793 года приговорил всю общину к церковному покаянию». О. Ян Николаи из-за жалоб прихожан был даже Консисторией лишён духовного сана и только благодаря Всемилостивейшему указу царя Николая I сумел остаться в сане и в должности.

Часто  пасторы судились с членами общины из-за возвращения данных в долг под высокий процент денег и совершали другие недостойные дела.

Настоящей бедой для Нейдорфской общины было то, что её вместе со всей, подчиняющейся когда-то Вильнюсской консистории территорией, отдали во власть консистория Курляндского, у которого в распоряжении не было священников, говоривших по-польски. Следствием этого были те самые долголетние вакансии, продолжающиеся 6-13 лет, и то, что в качестве пастора принимали первого попавшегося, который подходил. Кроме того Нейдорфская община была полностью изолирована и не имела никакой связи с единоверцами, говорящими на том же языке. Это достаточно сильно повлияло на замирание религиозной жизни в общине, единственной духовной пищей которой оставались прекрасные проповеди Домбровского с 17 века и бессмысленные песни королевского сборника.  В последние годы привозить эти книги из-за границы было запрещено, поэтому тем больший недостаток духовной пищи  испытывали те, кто не привык к чтению религиозных книг, изданных у нас в стране. Благодаря трём последним пасторам эти отношения стали налаживаться и религиозная жизнь заметно пробуждается.

Нам остаётся сказать ещё несколько слов о том, откуда взялся единственный в данное время в царстве польский лютеранский приход. Не имея об этом точных сведений нам приходится опираться только на домыслы.

Нейдорфцы сами себя называют «голендерами», официально их даже ещё недавно называли «иностранцами голландского происхождения», хотя уже с 1563 года они уже жили на своей земле. Но они происходили не из Голландии, чему противоречат их фамилии, которые изначально звучали: Боэль, Зеллентин, Ладевич, Пастрих. Эти фамилии указывают на происхождение из Меклембурга или Поморья. Голендерами же назывались первые переселенцы потому, что для основания поселения им приходилось вырубать леса, полученная таким образом земля была Гауланд (Хауланд – hauen  - рубить, Land – земля), а обрабатывающие её люди:  Хауландер –Голлендер.

Эти первые немецкие переселенцы, на протяжении столетий не имевшие никакой связи со своей прежней родиной, окружённые со всех сторон людьми, говорящими между собой по-польски, постепенно забыли свой первоначальный язык и привыкли к речи этой страны, которая их приютила. В 1719 году о. Ваховски в метрических книгах, которые велись по-немецки или на латыни фамилии и имена записывал таким образом: «Kатажина, Мария Пастриховна des Nikołaj Pastrych Tochter, Христина Хилибрандова, Элизабет  Кунцевна, Катажины Людвикова, Георге Хилибранд  alias Tokarczyk, Марианна gebohrne Людвичанка» и т.д.

О. Абрахамович обнаружил, что из десяти слушателей только один ещё более менее понимал немецкую проповедь и начал вести катехизис для детей по-польски. В 1742 году почти при каждой записи о смерти находилась пометка: «похоронен с польской заупокойной проповедью.»

Настоятельная потребность заставила всегда таких консервативных деревенских жителей прекратить непонятные для них богослужения и молитвы на немецком языке и ввести польские богослужения и книги. Эти книги доставали в евангельской, но польской королевской Пруссии, в чём помогали им не только переселённые оттуда пасторы, но и то, что сами нейдорфяне, будучи сплавщиками леса, часто бывали в Пруссии, сплавляя лес и зерно в Гданьск. Поэтому как  прусские мазуры до сего дня используют исключительно книги со старопольским шрифтом, так называемым швабахеро, так и нейдорфяне так привыкли к этому шрифту, что неохотно читают другие книги.

Таким образом, первоначально немецкое население стало чисто польским: и хотя сегодня многие из них в разговоре используют надбужское или полесское наречие, но молятся исключительно по-польски и только на польские проповеди ходят.

О. Фрайер правда пробовал исправить то, что сделали века и вновь вернуть немецкий язык. Он, наверное, думал, что этим понравится властям. Около 1868 года умышленно был направлен туда немецкий учитель, но своей четырёхлетней работой он добился только,  что дети пару раз спели в церкви колядки, которые не понимали, а старшие научились фразе «Guten Morgen» и ничего более.  Неудачную попытку быстро прекратили, и наверно её никто больше не повторит.

Во всём приходе сейчас немецкие названия носят только две деревни: Нейдорф и Нейброф, последняя первоначально называлась не Нойбрух, как хотелось бы некоторым, а Нойбрау. На латыни писалось Neobroviensis, поэтому и Нейброф по-польски. Часть земли, принадлежащая приходу, называлась Броваршчизна, наверное, от этого бровара (browar –пивоварня) и пошло название деревни. Также остались немецкие фамилии прихожан: Пастрых, Лёдвик, Баум, Рыл, Зеоен, Хильдебрант, Хинеборх, Бендык, Шипенбайль, Кребс, Былоф, Попко и одно польсифицированое Бжузка. Только прозвища они имеют польские или полесские, для различения семей, носящих одну фамилию: Павловски, Бжузковски, Прус, Сас, Едынак, Енерал, Пасечны, Посесор, Купец, Касьер, Янчук, Данелюк, Юханец и т.д.

Фамилии, которых, насколько помню, не больше, чем тринадцать названных, могут указывать на то, что количество первых переселенцев было небольшим. Однако они значительно размножились. Сегодня в Нейброве, Нейдорфе, Занькове и Саювке около 400 семей, а кроме того выходцы из Нейдорфа основали ещё много деревень на Волыни, такие как Голендры, Забуске или Стульно, Голендры Свежовске, Олешкевичи, Александрувка и другие. Первые две, расположенные на Буге, относятся ещё к Нейдорфской общине, и пастор каждый год навещает их три или четыре раза. Остальные же, присоединённые к немецким приходам на Волыне, по-польски только в домах молятся, богослужения совершают канторы, которых называют предикантанами. Пасторы обращаются к ним на русском языке, который почти никто не понимает. Время от времени хорошо нагруженная повозка привозит в Нейдорф на богослужение несколько людей из отдалённых на 15 миль Олешкевичей или Александрувки, но такие обременительные поездки свидетельствуют о необычайной привязанности этого бедного народа к своей церкви, однако они не могут способствовать укреплению веры.

Количество семей, принадлежащих к приходу сильно увеличилось, но земля осталась та же самая, которую предки получили 300 лет назад. Поэтому произошло чрезвычайное раздробление хозяйств. Бывают, например, участники размером 2 морга, у которых три хозяина. Само собой разумеется, что он не могут прокормиться на этой земле. Поэтому каждую весну, после половодья, отправляются в путь почти все мужчины и большое количество юношей и девушек, начиная с 12 лет, в мир за заработком. Где бы ни строились новые укрепления, дороги или железнодорожные пути, там наверняка найдутся нейдорфские голендеры на земляных работах, будь то в Королевстве, около Петербурга, на Урале или в Сибири. Надобно их там видеть, как ловко и быстро справляются они со своими маленькими, но сильными конями и маленькими повозками от рассвета и до тёмной ночи. Работа горит у них в руках. Большие партии выходят также на плотницкие работы. С этих работ они на зиму возвращаются домой обычно с приличным заработком, достаточным для содержания семьи. Нищеты у них нет, хотя земли так мало. Однако эти поездки на заработки плохо влияют на нравственность молодёжи и являются причиной большого беспокойства  Нейдорфских пасторов. Что своей работой они построят за зиму, то лето полностью уничтожает. Но зато, какой радостью наполняет сердце привязанность этих людей к церкви. Пустого храма не бывает ни на каком богослужении. Во время наводнения бывают дни, что 180 лодок привязано к забору вокруг церкви, хотя плавание по бурлящей воде между кустами и заборами очень трудно и опасно. Весной бывают воскресения, когда сотни людей бредут по пояс в ледяной воде, чтобы попасть на богослужение.

Также они не жалеют пожертвований на содержание своего прихода. Церковный взнос платит каждый миропомазанный парень или девушка, батрак или слуга, хозяин или хозяйка. Он обычно составляет 60 или 75 копеек за голову, а когда есть необходимость строить и ремонтировать здания ещё больше. Некоторые семьи ремесленников дают по 3 или 4 рубля и делают это без ропота ли недовольства. Нам кажется, не было случая, чтобы кто-либо отказывался, или вносил плату не вовремя.

Эта привязанность к церкви и верность Божьему слову дают надежду на лучшее будущее этого прихода. Ведь у нас есть обещание, что слово Божье пустым к Господу не вернётся. Да исполнит Бог эту надежду и благословит эту усердную работу нынешнего пастора Нейдорфской общины.


 

© О. Эдмунд Х. Шульц

www.luteranie.pl

 

При копировании обязательно указывайте автора и этот сайт. Использование в других целях разрешается только и исключительно с согласия автора.

 

 

На главную

 

  Каталог TUT.BY Rating All.BY

При использовании материалов с сайта ссылка на сайт обязательна

Разработка и дизайн сайта:  © Прокопюк И. (2008-2009)                                                                                  2009 год